Андрей Соколов: «Смысл жизни в самой жизни»

Шлейф секс-символа отечественного кино тянется за Андреем Соколовым со дня выхода на экраны фильма «Маленькая Вера», поразившего нетронутое воображение советской публики откровенными любовными сценами. С тех пор прошло почти двадцать лет. Тогдашний студент Щукинского училища успел поступить в Ленком, сыграть множество ролей в театре и кино, поставить в антрепризе спектакль «Койка» и снять несколько фильмов. Но бешеный успех «Маленькой Веры», который до сих пор неотступно следует за актером, вынуждает любой разговор с ним начинать только с этого фильма.

— Это была моя вторая картина (первая называлась «Она с метлой, он в черной шляпе»), и когда я там снимался, то просто старался честно делать свою работу. И после того, как фильм вышел на экраны, его успех мне казался абсолютно закономерным. Я думал, так должно быть всегда, что же, мы зря время тратили? Это потом до меня дошло, что не только второй, но даже десятый фильм может не иметь успеха. А вот почему так получилось именно с «Маленькой Верой», мне рассуждать не хочется, потому что я очень люблю эту картину. А когда любовь раскладывают по полочкам, это напоминает мне некие хирургические манипуляции.

— Сейчас, когда вы реализовали себя в профессии, и уже не только актерской, но и режиссерской, кажется странным, что сначала вы поступили не в театральный вуз, а в МАТИ. Почему?
— Не хватило смелости, куража, уверенности в себе, чтобы совершить поступок и пойти куда хочется. Тогда мне студенты театральных училищ казались богами, не говоря уже об актерах. К тому же бытовало мнение, что сначала нужно получить твердую, надежную профессию. И матушка моя очень просила, чтобы я окончил авиационно-технологический институт. Отец хотя и был более демократических воззрений, но спорить с ней не стал.

— Теперь не жалеете о потраченных годах?
— Наоборот, вспоминаю с удовольствием. Думаю, что все пошло в мою копилку. Я подростком занимался кордовым авиационным спортом, и мне очень нравились кордовые модели. К тому же отец говорил, что у него в этом институте блат, который оказался дутым, и я при первом поступлении провалился. Меня это задело. Я заработал денег, нанял репетиторов, поступал второй раз — уже по-взрослому.

— Как же в таком юном возрасте вы умудрились заработать на репетиторов?

— Зарабатывать я начал с 14 лет. В то время в школах была учебно-производственная практика, после которой мальчишки получали специальность слесаря-сантехника. У меня отец был главным инженером строительно-монтажного управления, и я смог устроиться в бригаду, которая собирала конденсаты, строила котельные. Каждое лето ездил на БАМ.

— А первую машину тоже купили на свои?

— Конечно. Однажды, лет в девятнадцать, я поймал себя на мысли, что мне снится, будто я еду в автомобиле и сижу за рулем. Раз приснилось, два, три. И тогда я решил позволить себе купить — не новую, конечно, — 11-ю модель «Жигулей». Перекрашивал ее, разбирал, пестовал. Но потом понял, что каждый должен заниматься своим делом и машина — это только средство передвижения.

— Говорят, что москвичи ленивы. Откуда же в вас такая работоспособность?

— Вообще-то я очень ленивый человек и с удовольствием бы ничего не делал. Но мою лень пересиливает естественное желание заработать и быть независимым. Когда уже лениво лениться и ничегонеделание надоедает, возникает некий голод по работе, по движению. А когда я был совсем юным, то во мне бушевал природный азарт, все новое казалось безумно интересным. Мне нравилось ездить туда, где я не был, видеть то, что никогда не видел. Подсознательно я понимал, что в эти места я уже никогда не вернусь.

— Как получилось, что вы попали в Ленком? Не страшновато вам было выходить на эту знаменитую сцену?

— Получилось традиционно: я помогал показываться в отрывках своим сокурсникам в этом театре и был приглашен Марком Анатольевичем в труппу. Страха выходить на сцену не было, а вот уважение к коллективу доходило до состояния трепета. К своим партнерам я отношусь с огромной любовью, и они мне платят сторицей. Театр — это особая структура, государство в государстве, со своими отношениями, законами, неписаными правилами. Здесь мало быть способным человеком, нужно еще вписаться в атмосферу коллектива, стать в нем своим, и только тогда ты получаешь право там жить и работать.

— Что вас изначально привлекло в актерской профессии и что продолжает нравиться до сих пор?

— Раньше, когда смотрел в театрах спектакли, еще до училища, у меня была нахальная уверенность в том, что я смогу сделать не хуже. Поначалу ведь не представляешь, какой труд за этим стоит. Сегодня я знаю, что профессия актера оказалась одной из самых честных в эпоху перемен, потому что когда ты играешь зло, то не несешь за него ответственность в личностном плане.

— А бывает, что вам не хочется выходить на сцену?

— Если играть не хочется, значит, просто устал и надо отдохнуть. Мне кажется, нет ничего страшнее, чем с ненавистью идти на работу. А если за дело, которое ты любишь, тебе еще и платят деньги, то это вообще прекрасно.

— По-вашему, режиссура — это совершенно другая профессия, отличная от актерства?

— Не совсем. Это тоже искусство и тоже творчество, но более сложное и многогранное. Когда я сам занялся режиссурой, то и к актерской профессии стал относиться иначе. Как режиссер, я безумно люблю своих актеров, дорожу ими, понимаю их, и у меня кредо: главное на сцене и на площадке — это актеры. Я ценю в них то, что они тратят свою душу. И таких актеров много, больше, чем ремесленников, которые думают: «А, ладно, сегодня я похуже сыграю». Каждый хочет сделать все по большому счету. Я убежден, что, когда актер выходит на сцену или на съемочную площадку, он в полноги не работает никогда.

— Вы сейчас очень много снимаетесь, играете в спектаклях, ставите. Все у вас расписано по дням и по часам. Не угнетает такой жесткий график?

— Вчерне я знаю, что меня ждет на полгода вперед, а точно — на неделю. Без этого нельзя: обязательств много. Конечно, хочется иногда из этого плана выскочить. Но вот ведь какая удивительная вещь: когда ты увяз в этой паутине, мечтаешь о свободе, а как только она появляется, снова думаешь о работе.

— А может ли вас что-то вышибить из седла, и как быстро вы потом поднимаетесь?

— Вышибить может все что угодно. А в зависимости от того, как далеко улетел, начинаешь восстанавливаться. Самое главное в этой ситуации — справиться с самим собой. Здесь идет такой поток эмоций, которые погасить совсем не просто. Если удалось усмирить свое волнение, считай, что практически дело сделано. Если нет, то тебя еще долго будет кол басить.

— Вам знакомо чувство страха?

— Как и всем. Но, если ты сознательно идешь на какой-то рискованный поступок, например, прыжок с парашютом, ты же понимаешь, что парашют может не раскрыться. Ну а если тебя в подъезде огрели кирпичом по голове — это уже совсем другая история. Хотя и в том, и в другом случае можно испытать чувство страха, которое заставит бояться прыгать с парашютом и заходить в подъезд. Здесь все связано с эмоциями и с тем, насколько тебе удастся взять над ними верх. Я знаю многих людей, которые после аварии не смогли больше сесть за руль.

— А вы сами любите быструю езду или ездите осторожно, чтобы не попасть в аварию?

— Если в Москве ездить по правилам, то лучше не ездить совсем.
Тот, кто водит машину по столичным дорогам, в той или иной степени правила корректирует под себя. К сожалению, таковы условия.

— Не боитесь?

— Я же в стену на машине не еду.

— Вы в кино когда-нибудь играли без дублеров там, где нужно исполнять элементы трюков?

— Это зависит от степени сложности. Я помню свой первый день в картине «30 лет спустя» и себя в роли Виконта де Бражелона, когда режиссер Хилькевич сказал мне: «Андрюша, я тебя предупреждал, что виконт должен ездить на лошади?» — «Да» — отвечаю я. «Ты ездил?» — «Нет». — «Завтра съемка». У меня был вечер, когда я попытался освоить лошадь, которая пару раз меня скинула. Слава богу, шею не сломал. Это сейчас я понимаю, что сломанная рука или нога могут надолго выбить из колеи. Не дай бог, навсегда. А когда ты завоевываешь место под солнцем, об этом не думаешь…

Знаете, сколько актеров пострадало! Мне, по счастью, удавалось избегать серьезных травм. Хотя не всегда. Однажды у меня была контузия, от которой я год отойти не мог. Мне пришили взрыв-пакет прямо на плечо, и садануло так, что я не слышал потом одним ухом полгода: вставляли на место барабанную перепонку. Так что дураки везде есть, за что порой приходится расплачиваться собственным здоровьем.

— Вы производите впечатление спокойного сильного человека. Неужели и у вас бывают минуты отчаянья?

— Конечно, бывают: я же не робот, а живой человек. Не дать себе приблизиться к этому состоянию — в этом тоже состоит смысл жизни. И у каждого здесь свои механизмы и секреты, своя кухня. Чем она богаче, тем проще выходить из подобных ситуаций. У меня в ход идет все, начиная от бани и кончая отъездом на охоту. Пробую разные средства, каждый раз новые, так что готовых рецептов нет.

— Многие сегодня теряют смысл жизни, становятся алкоголиками и наркоманами. Отчего это происходит, по-вашему?

— Есть такое слово: «зажрались». Посмотрите на них: руки-ноги целы, голова на месте. А сколько людей при этом лишены не только крыши над головой, но и самой возможности нормально жить, есть, пить!

Так что смысл жизни — в самой жизни, в дне сегодняшнем, потому что завтрашний может и не наступить. Надо просто научиться ценить то, что тебе дано. У нас привыкли к халяве. А вы попробуйте добиться всего своими руками, тогда краюшка хлеба будет вкуснее черной икры. Любовь к жизни — это работа над собой. Никто никогда для тебя ничего делать не будет. И рецепта не даст, как обрести этот смысл. Если хочешь, чтобы что-то произошло в твоей жизни, подумай своей головой, подними задницу и сделай что-то полезное. Поживи недельку вне Москвы. Может быть, тогда мозги прочистятся и все встанет на свои места.

— А как же судьба Хемингуэя, который и творил, и в человеческую психологию проникал, а из депрессии часто выйти не мог?

— А вы знаете о том, что он был крупным наркодилером? Ведь нам преподносили только одну сторону его жизни. А его ненавидели очень многие, и у него самого были с наркотиками большие проблемы. Так что это тема отдельного разговора.

— Что вам дает радость в жизни?

— Знаете, когда человек хочет спать, его радует подушка, когда хочет пить — радует вода. Вот сегодня с утра было пасмурно, а сейчас солнышко светит. Тоже радость.

— Есть ли у вас друзья и испытываете ли вы потребность излить кому-то свою душу?

— Друзья есть, но думаю, что рыдать принародно не стоит. Те, кто тебя понимает, тоже люди, и их бессмысленно грузить своими проблемами. Единственный человек, который всегда тебя выслушает, — это мать. К тому же для откровений есть другие места — та же церковь, куда можно пойти и подумать, и где могут поставить твои мозги на место. Да и друзей в жизни не так уж и много.

Бытует мнение, будто есть разница в менталитетах — российском и европейском, что в России тебя всегда примут, выслушают на кухне, дадут поплакаться. Уже не дадут: Россия стала другой. И это еще раз говорит о том, что со своими проблемами тебе надо справляться самому. И хорошо, если рядом есть люди, которые, несмотря ни на что, ни на какие перемены, тебя смогут услышать и захотят помочь. Но это уже друзья, которые родом из детства.

— Есть ли что-то, чего вам очень хотелось бы добиться в жизни?

— Я хотел снимать кино, и я его снял. Хотел поставить спектакль, и сделал это. Что же касается материальных вещей, то они приходят и уходят. И не они, в конечном счете, определяют смысл твоего существования. Машина — это хорошо, и даже замечательно. Но работать только для того, чтобы приобрести ее, мне не интересно.

— Вы кому-нибудь завидовали в жизни?

— Да. Тем, кто может есть постоянно, много и вкусно. К сожалению, я съедаю на копейку, а поправляюсь на рубль. Так что вынужден себя все время ограничивать. Могу позавидовать чьей-то удачной работе. Или отдыху, когда мы работаем, а кто-то в это время на море. Завидую людям, умеющим находить везде компромисс. У меня это не получается. Черной зависти стараюсь себе не позволять.

— Что вам дает ощущение комфорта?

— Внутренняя гармония, которая состоит из многих вещей: когда все хорошо дома и на работе, когда не о чем тревожиться. Хотя я человек спартанского склада и вполне могу обойтись малым, но если есть более благоприятные условия, чем просто корка хлеба, то, конечно, я выберу то, что лучше. И все же, когда на чашу весов будут поставлены материальные блага в обмен на сохранение личности, я предпочту согласие с самим собой любому комфорту.

Беседовала Наталья САВВАТЕЕВА
 
Голосование
Выбираем лучший фильм, в котором снимался Андрей Соколов.
Спектакли
Стихи Андрея